Россия и ЮНЕСКО
Постоянное представительство России при ЮНЕСКО
Вестник ЮНЕСКО №20'2014
Вестник ЮНЕСКО №20'201460 лет с ЮНЕСКО
 

Путешествие с литературным «титаником»

Версия для печати

21.11.2012

Более 10 лет московское издательство «Новая Элита» расширяет культурную карту страны, столицы и стран окружающего евразийского ареала, плодотворно сотрудничая с просветительскими и образовательными программами ЮНЕСКО. Важным вкладом в укрепление гуманитарных связей стала книга-альбом о формировании советского и постсоветского пространства  «Президенты и народы. Путь стран СНГ в Третье тысячелетие», с обстоятельными очерками исторического пути, материальной и духовной культуры, творческих вершин народов Содружества. В издательстве вышел ряд альбомных энциклопедий, посвященных памятникам Всемирного наследия планеты, России и стран СНГ. Издан также альбом «Шедевры устного нематериального наследия человечества». Яркой стала  книга поэзии одного из выдающихся генеральных директоров ЮНЕСКО  Федерико Майора на двух языках (перевод Е.Евтушенко, Р. Казаковой). Книгу «Фактор надежды» предыдущего генерального директора ЮНЕСКО Коитиро Мацууры о концепции деятельности, программах и целях Организации, выпущенную также этим издательством вручил автору лично Президент России В.В. Путин.

            Читателей, москвичей и многочисленных гостей столицы, неизменно привлекает серия историко-культурных путеводителей по центральным районам Москвы («Арбат», «Замоскворечье», «Якиманка», «Пресня» и др.), знакомящая как с лучшими архитектурными объектами и ансамблями города, так и с фигурами выдающихся жителей старинных улиц и переулков. Продолжая и развивая эту тему, выпущен биографический путеводитель знаменитого Дома на набережной «Домовая книга эпохи». Сейчас готовится к выпуску новинка «Новой Элиты» в этом же жанре – «Лаврушинский венок». Это экскурсия по не менее известному в культурном пространстве Москвы дому, где жили многие классики советской литературы. Здесь, в Лаврушинском переулке  возле Третьяковской галереи, обосновались в доме сталинского классицизма Пастернак и Паустовский, Эренбург и Катаев, Юрий Олеша и Константин Федин, Ильф и Петров, Макаренко и Казакевич... Какова их творческая лаборатория, какие произведения выдержали испытание временем, а какие канули в небытие? Как писатели «большого стиля» работали, дружили, враждовали? В этом старается разобраться автор книги журналист и прозаик Андрей Тарасов (премия «Венец» Союза писателей Москвы 2010 года за роман «Безоружный», повести и романы разных лет «Оболочка разума», «Обратный билет», «Болотный марш», «Звезды и спутники», «Нет рая кроме Нухура» и др.). Предлагается один из фрагментов книги – интервью с дочерью заметного писателя советской эпохи Льва Никулина.

ИНТЕРВЬЮ С  О.Л. НИКУЛИНОЙ

Комната с массивной «тогдашней» старомодной резной мебелью, диван, продавленный еще лично Никулиным, стена в фотографиях и рисунках. На портретах сам «ответственный квартиросъемщик» от младых поэтических локонов под Ленского до таких же, но уже солидно поседелых и поределых, уже «под Алексея Толстого»… Снимки со старым другом Ардовым – тоже сперва юные и чернявые, потом седые, погрузневшие… Ардовские автошаржи на память, штриховое выразительное лицо их общего приятеля Стенича, расстрелянного в 30-х… Эпоха в лицах, и в каких! Друзья дома Ахматова, Ильф… В особой рамке Горький и Уэллс, Никулин при них переводчик... Акварели с пейзажами и деревеньками – это уже наш современник юный Алексей Баталов…

- Ольга Львовна, можно начать с представления лично вас?  Вы переводчица, многолетний сотрудник библиотеки Иностранной литературы имени Рудомино. И вот нашумевшая книга англичанина Роберта Пейна «Ленин» в вашем переводе. Со всем историческим компроматом, как говорится. Любопытно, как к этому отнесся бы ваш отец? Изумился бы? Расстроился? Поддержал?

- Больших открытий для папы здесь не было бы. Он много знал, много бывал за границей, всю прессу раннюю антисоветскую и зарубежную на эту тему проходил. Видел сотворение ленинского мифа, участвовал в нем, и для него как увенчали, так и развенчали. Но то, что Ленин – «крепкий орешек» в политике книга как раз подтверждает.

- Вы согласны, что отец как бы отражение Ильи Эренбурга – и до революции, и после был свой в Европе, особенно в Париже, а у нас это связано всегда с какими-то поручениями…

- Уж кого папаша считал сталинистом – так это Эренбурга. А сам систему называл сатанизмом. Среди своих, конечно. Папина роль гораздо скромнее. И отношений все же больше личных, чем политических. Говорят: заграничные связи, заграничные связи. А представьте одесского гимназиста, такого авантюрного и вольнолюбивого, который на каникулы с братом бежит из дому через румынскую границу, как теперь говорят, «автостопом», добирается аж до Парижа. Там торгуют газетами и сигаретами, обследуют кафе театры, заводят знакомства, репортерствуют в «желтой прессе»… Никаким ЧК и КГБ еще и не пахнет, это царская Россия до мировой войны. Потом тоже был близок, чтобы остаться на Западе, французский знал, как родной. Уж этот Париж - перестроечные публицисты многого не поняли. Например, легенда о том, что он «поставлял Горькому балерин». В Париже у него был этот круг с юности – артисты, балерины, поэты, журналисты. У девушек пользовался успехом, и прокатиться с ним к Горькому было для них вроде турпоездки или пикника… Там у них был такой праздник, Горький щеголял щедростью… Потом «подставил» папашу, заманил в Советский Союз. В Союзе материально стало легче, солидные гонорары, во Франции не мог завести семью, а в России смог.

Еще и родственники. Отец его, мой дедушка Вениамин, из простых наборщиков выбился в маститые южнорусские актеры, затем в антрепренеры, стал директором театра. Забавно, что когда он начинал здесь гастроли, их за «еврейство» заставляли регистрироваться вне зоны оседлости, как при въезде в чужую страну. И чтобы не нервировать артистов и отвязаться от надзора, он решил креститься сам и заставил всех евреев в театре. Притом после консультации с православным батюшкой пришел к выводу, что эта процедура и обрядность слишком громоздки и утомительны, и предпочел лютеранство. При начале смуты тоже эмигрировал с труппой, сначала в Париж, потом в Америку. В Америке с ним оказались три брата и сестра папины, ведь у них было целых одиннадцать детей! Не считая двоюродных, которые у папаши рассыпаны по всему свету.

Семья была по судьбам и по убеждениям многоликая. Брат Виктор, например, ушел с белой гвардией, работал в Париже таксистом, потом папаша его пристроил шофером в советское посольство. Костя в Америке стал профессором. Младшая сестра Тамара тоже с отцом попала туда же, вышла замуж за Акима Тамирова, а он стал голливудским артистом, снимался с Диной Дурбин в клюкве про русских эмигрантов, таким казачком, играл гангстеров и тому подобное. Приезжали они и в Москву, жили в «Национале», папа с мамой принимали их как больших заграничных гостей… А когда папа выезжал за рубеж, все заграничные братья и сестры слетались в Париж, там у них были семейные встречи. У оставшихся в России были общие для того времени трагедии. Сестра Магда сидела 12 лет, ее мужа Тумаркина расстреляли…

Так что какие-то обязательства он должен был выполнять, чтобы поддержать и своих близких в стране или за рубежом, везде они оставались в заложниках. Ну, один из примеров. Он учился в гимназии с Борисом Прегелем, который потом стал крупным ученым-атомщиком, одним из столпов американской ядерной программы, бывавшим и в Париже. Вот его при поездке и просят с ним встретиться и поговорить на тему, собирается ли Америка на нас нападать. Какое у них на этот счет общественное настроение. В Париже он связался со старинным знакомым, сначала через секретаря, назвался, представился, и был вместе с мамой приглашен на обед на парижскую виллу ученого. Вилла с видом в шикарнейший парк через огромную стеклянную полусферическую стену произвела на них огромное впечатление, как и изысканный ужин. И в разговоре о детстве, о прошлом, об искусстве и прочем спросил, конечно, ударит ли Америка по Союзу. Тот просто рассмеялся: это надо быть сумасшедшим, чтобы кому-то предложить в Штатах напасть на СССР. Его тут же растерзают. Американцы так хорошо живут, так ценят свой комфорт, так не хотят его терять, а не то, что помирать! Какая там война!

Но беседа была для всех полезна – папаша привез две-три книжки сестры Бориса поэтессы Софии Прегель, показал в Союзе писателей, помог напечатать ее стихи в России…

- Да это просто «народная дипломатия», как потом стали выражаться… Но и другие писатели ездили не меньше…

- И завидовали друг другу по-черному. Тем более, он уже сидел в редколлегиях журналов «Москва», «Иностранной литературы», будучи среди ее основателей. Приносили на рецензии рукописи, с его-то сарказмом. Он был беспощаден: читает и фыркает: опять сталевары… опять далеко от Москвы… опять белая береза… Это не литература. А когда авторы своего же, еврейского происхождения, их шокировало, что он топит «своих». Начинались перепалки. Помню телефонные звонки: «Ты сволочь, старый стукач!» – кричит ему один неплохо знакомый писатель. Он отвечает во все горло: «Ты сам сволочь, сам стукач!» Мама его урезонивала, прекрати эти разговоры, это просто могут быть провокации, сами органы тебя и прощупывают.

Еще одно деликатное поручение - это архивы Бунина. Папа встречался с Верой Николаевной, знакомой еще с ранних литературных кружков. После смерти Бунина ее облепил рой дельцов, примешался и некий альфонс. Началась охота за этими архивами. Иностранная комиссия Союза писателей поручила отцу уговорить ее продать архив за неплохие деньги отечеству. Папаша с ней встретился, поговорил, и она согласилась. Он и вывез этот бунинский архив в толстом таком портфеле, еще инициировал в «Москве» первую публикацию Бунина – «Темные аллеи». А Вера Николаевна смогла на эти деньги до конца жить в приличном пансионе для пожилых…

- За это и полагается орден…

- Орден не дали, но слухи, что «стукач», расползались. Эти поездки в Париж дорого ему обошлись. Притом, когда он обезножел, пришлось ездить с мамой. Просто в перестройку стало модно разоблачать покойников. И в разоблачители рвались те, кто сам был не из последних «информаторов». Я прихожу со своей повестью в уже перестроечную «Юность», повесть уже принята в отделе прозы, это собственные живые впечатления о писательском окружении и о времени, и вдруг передают, что главный редактор выкинул из портфеля со словами: «Дочь Льва Никулина я публиковать у себя не буду».

- Это тот главред, который очень патриотичным поэтом прошел комсомольскую школу в отделе пропаганды ЦК и укрощал «звездных мальчиков»?

- Да, он…

- Вот уж «судьи кто»…

- Выпрыгнула злая эпиграмма, которую приписывали Казакевичу: «Никулин Лев, стукач-надомник, недавно выпустил двухтомник». Но Казакевич был честный фронтовой офицер и честный писатель. Они с отцом очень дружили, любили выпить, здесь в этой комнате часами то же самое, мыли кости литературным генералам и функционерам, хохот стоял, друг друга не опасались. И вдруг, через много лет после смерти Казакевича, всплывает якобы такое. Но это совершенно не в его честном стиле, Невозможно поверить. И с Мишей Ардовым они дружили, из ахматовского гнезда. Миша даже одно время помогал ему как секретарь – ну, найти где-то в библиотеке нужную цитату или отнести в починку башмак… Он и Мише однажды подарил классные французские замшевые башмаки, самому жали, расстался и Миша отнес их поставить набойки, а сапожник, стервец, сказал, что потерял. Украл попросту…

- Но вот эта «Мертвая зыбь» с операцией «Трест»… Сам он хоть понимал, чем это пахнет?

 - Думаю, он смотрел на этот «Трест» как на писательскую сенсацию. Притом над участниками «Треста» тогда, в 60-х, был ореол мучеников, рыцарей революции, погибших от сталинских репрессий, и он как бы отдавал должное этому ореолу. Тем более, там были попросту друзья и знакомые еще с романтической юности, со времен миссии в Афганистане… Конечно, делать героем такого мерзавца, как Якушев, было с его стороны опрометчиво.

- Если говорить о доме, то кто здесь был главный?

- Конечно, мама. Первая жена была тоже не простая – княжна Лизет Волконская, светская, как бы сейчас сказали, «гламурная» барышня. Это был бурный, но быстрый брак, начавшийся со знакомства в поэтических клубах. А маму он встретил сначала в особняке Горького на Малой Никитской, на вечеринке с артистами, потом в «Жургазе», газетно-журнальном издательстве Михаила Кольцова, среди своих друзей. Она, Екатерина Ивановна Рогожина, наоборот, из купеческого рода, производителей знаменитых самоваров. Правда, дедушка сам купец из рабочих, воевал в окопах первую мировую. Мама, его дочь, тогда начинающая актриса, такой белорозовый зефир, золотые волосы, карие глаза… Поженились, когда она жила еще в Чистом переулке, где у нее была квартира, там же и мы с сестрой Сашей зачаты, возле австрийского посольства, которое сейчас резиденция патриарха. А родились уже в Лаврушинском. Мы близнецы, она старше на сорок минут. Тогда к нам пришел Катаев и сказал: «Надо же, у такого охальника родились две дочки». Потом мама - хозяйка этой квартиры, вся эта мебель ее обстановка. А папашу она называла «бездомным», ему эта мебель была ненужной роскошью, он с каждым приобретением вопрошал: «Зачем, Катя?» Она просто глазами сверкала: «Ну что вы, евреи, в этом понимаете!» Только обжились в этом доме – война, эвакуация в Челябинск, куда маму отправили с Малым театром. Вернулись в 42-м, и уже отсюда в 45-м пошли в школу.

- Лев Никулин отметился во фронтовой печати…

- Да еще в дивизии генерала Крюкова…

- Оттуда дружба с Руслановой?

- Нет, она жила здесь еще женой Гаркави, такого толстого, очень известного конферансье. Квартиру дали ей как народной любимице, они с мамой были большие подруги. Могу сказать коротко: Русланова была хорошая тетка. Острая на язык, с потрясающим юмором. Когда поднималась к нам, тут стоял сплошной хохот… Потом появился генерал Крюков.

- Появился, чтобы исчезнуть! Вместе с Руслановой... Как у вас трактовали их арест? «За трофеи» или «за Жукова»?

- Конечно, «за Жукова». Все понимали, что из них выколачивают показания на Жукова, и не какие-нибудь «трофейные», а настоящие шпионские и антисоветские. Правда, домработницы, у них свой куст, потирали руки, сколько пачек денег и драгоценностей от них вывезли. Там, конечно, свое мнение – «за богатство». Ардовы с родителями от них запирались, чтобы не слышали, выпивали, конечно, и за этим столом, все это обсуждали… Мамашу тоже вызывали «снять показания» об антисоветских настроениях и разговорах Руслановой. Но ничего подобного от нее не услышали, хотя здесь только и злословили по поводу наших порядков и «кормили» друг друга антисоветскими анекдотами, без этого не проходила ни одна выпивка.

- Кого еще потчевал этот стол?

- Это не перечислить. Ахматова, точно такая, как ее представляют  - величественная, «королевская»… Из молодых с ребятами Ардовыми нас родители по своей дружбе даже пытались сосватать в ранней юности, с Мишей и Борей много общались, играли… Его брата Юры сын – Валентин Никулин, который стал артистом «Современника». Мы тут его звали Кузя – от «кузен». Валя приходил сюда юным денди, с бабочкой, читал Маяковского, декадентов… И Алеша Баталов, был уже такой юноша, красавец, бонвиван, совсем не аскет из «Девяти дней одного года». Учил нас бегать на коньках, танцевать танго, читал стихи, прививал Пастернака…

- А что. не прививался?           

- Сначала не очень…

- А кто прививался?

- Ахматова прививалась… Но главный прививщик был, конечно, папаша. Возлежал вот на этом диване, подзывал нас, сядьте рядом, и читал по памяти Сашу Черного, Ходасевича, Гумилева, Заболоцкого, Северянина... Очень любил озорство в поэзии, эти «ананасы в шампанском», «там кого-то побили, здесь я кем-то обласкан…»  Однажды отдыхали в Дубултах, и семья министра культуры Храпченко. Это такой шкаф советский, абсолютно правильный. И мы, девочки, выступали перед ними с концертами, а нравилось нам петь песенки на английском, такие фривольные, а время-то космополитичное, бдительность повсюду. Смотрим, Храпченко надувается, кривит губы, папа насторожился, мама просто одергивает: «Вы нам что-нибудь советское, пионерское!» И мы грянули «русский с китайцем братья навек», «Сталин и Мао слушают нас»… Смотрим, Храпченко разгладился, мама успокоилась, у папы губы дергаются, чтобы не рассмеяться… Но вообще-то я и была правоверная пионерка и комсомолка, во все это верила, читала Корчагина, Симонова… Думаю, папаша ни во что такое не верил и расслаблял нас «сомнительной» поэзией. Стихи Мандельштама, тогда запрещенного, я нашла у него под матрасом…

Пел у нас за этим столом Вертинский, причем шансонетки дуэтом с папой. Восседала Мария Будберг, последняя пассия Горького, уже монументальная и всегда загадочная… Мама слушала их разговоры с папой о прошлом, об окружении Горького, особенно на Капри, с интересом, но и ревностью. Приходила Ксения Куприна, дочь знаменитого писателя, актриса театра имени Пушкина. Ее там заклевали, слишком видная фамилия, пришлось уйти… Папаша и ей помогал, привозил деньги из Парижа.

Помогать приходилось и Олеше, когда его стали топтать. Катаев отшатнулся от него, хотя были старые друзья, притом завидовал как писателю. Мог в компании за глаза кольнуть и поддакнуть какой-нибудь издевке над Олешей. А тот, бедный, потерял квартиру в доме, потому что из эвакуации не отсылал квартплату, скитался по углам и знакомым, Ольга Густавовна обшивала писательских жен. Мама ей помогала, подбрасывала деньги, еду. Папаша тоже писал письмо, просил, чтобы квартиру вернули… Юрий Карлович мог сюда прийти в истерзанном довольно виде и просто сказать: «Оле нечего есть». А сам в одном пальто – расстегивал, и под ним ничего, кроме брюк. Все спустил в забегаловке. «Лева, дайте что-нибудь надеть». Давали папины свитер, свежую рубашку. Зато блистал остроумием, даже мрачным… Но всюду, к сожалению, пил, потом прободение язвы, этот инфаркт...

Как хотите, но для меня тут важен принцип: «Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Дом всегда был полон друзей, притом таких острословов и анекдотчиков, что от хохота стены тряслись, когда они тут трепались и выпивали. И никто папу не опасался. Вот были люди, про которых еще тогда говорили: при них молчок. Обойдусь без фамилий, но с папой такого никогда не было...

- Спасибо за приобщение к этой компании...

Андрей ТАРАСОВ